Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
Вход для друзей

Нужна няня?

Поиск персонала
Магазин

Экспресс-кухня

Экспресс-кухня

Издательство: Астрель

45 руб.

Афиша
30.11.2016
Мюзикл "Черномор"

В новогодние праздники в Олимпийском представят новый мюзикл ...

подробнее...
25.11.2016
"Предновогодние приключения на Планете Добра"

3 декабря 2016 года в Культурном центре «Москвич» ...

подробнее...
23.11.2016
Космо-ёлка для самых маленьких

Мультимедийная выставка «Космос. Love» и Центр дизайна ARTPLAY ...

подробнее...
14.11.2016
Елка на Робостанции

С 11 декабря 2016 года по 8 января ...

подробнее...
25.10.2016
10-й Юбилейный Большой фестиваль мультфильмов

27 октября — 7 ноября 2016 года, Москва

подробнее...
12.10.2016
Gulli Girl – первый телеканал для девочек

С сентября 2016 года сразу два французских развлекательно-образовательных ...

подробнее...
20.09.2016
Первый образовательный семейный сериал «Семья Светофоровых»

3 октября на телеканале «Карусель» стартует первый образовательный ...

подробнее...
19.09.2016
«Моана»

Disney представляет анимационный фильм «Моана», посвященный бесстрашной девушке, которая ...

подробнее...
05.12.2016
Новогодние каникулы в АндерСон – хорошая примета!

Каждый год в конце декабря в сети семейных ...

подробнее...
14.11.2016
Ёлки в клубе на Мясницкой

24 декабря в 11.00 приглашаем родителей с детьми ...

подробнее...
11.11.2016
ROYAL CANIN ОТКРЫВАЕТ ВЕТЕРИНАРНУЮ КЛИНИКУ В КИДЗАНИИ

Royal Canin, подразделение Mars Inc., объявляет об открытии ветеринарной клиники ...

подробнее...
07.11.2016
Отличникам в День науки покажут Тесла-Шоу бесплатно

10 ноября, во Всемирный день науки, в московском ...

подробнее...
28.11.2016
Музей автомобильных историй

Торжественная церемония открытия «Музея автомобильных историй» состоялась в ...

подробнее...
22.11.2016
Открылся Музей хоккея

С декабря 2016 года Музей хоккея в Парке ...

подробнее...
09.11.2016
Мишки Тедди на Тишинке

Ежегодно в первые выходные декабря тысячи медведей со ...

подробнее...
26.10.2016
Мамин фестиваль «ГОРЛИЦА»

27 ноября  15:00 – 18:00 ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДАРВИНОВСКИЙ МУЗЕЙ 

подробнее...

Николай Расторгуев: Даже не мачо

07.10.2008

Много лет тому назад нас познакомил художник Присекин. У него в студии всегда можно было выпить водки и встретить самых разных людей: проституток и дипломатов, алкашей и скульпторов, поэтов и хулиганов. В тот вечер Расторгуев принес с собой килограмм черной икры, а художник Присекин достал из морозилки густую, как глицерин, «смирновку». Так что то первое знакомство не оставило никаких особых воспоминаний, кроме тяжелого похмелья и головной боли.
Потом мы случайно встретились в Ялте, но сделали вид, что совсем незнакомы...
Весной оцифрованный голос этого человека с компакт-диска в нашем охотничьем «Лэнд крузере» оглашал непролазную архангельскую тайгу. А глубокой осенью я получил письмо с панамского острова Бокас дель Торро, в котором мой старый приятель Михаил Кожухов поведал о местной тошниловке «Loop», известной тем, что по вечерам здесь заводят «Любэ».
Это странно, но там, где война, где мужики собираются за бутылкой водки и льют в стаканы свои пьяные ветеранские слезы, там обязательно слышится и его голос. Потому что считается, что Расторгуев – очень пацанский, очень мужской певец. Но на самом деле он другой. Совсем другой. Он даже не мачо.


– Ты с виду такой военный человек. Гимнастерку носил, бывал в Чечне. Не хотелось взять в руки АКС или снайперскую винтовку и в бой?
– Я над этим, честно говоря, не задумывался. Стрелять в живого человека – это очень серьезно. Не знаю, смогу ли в кого-то выстрелить, убить кого-то... Хотя, наверное, если нужно будет, смогу. Думаю, мужское население изначально как-то готово к этому: если что – все как один. А вообще-то, поскольку я не был никогда на войне, мне судить трудно...


– Что, и в Чечне не был? За что же тебе медаль дали?
– В Чечне не был. Нас возили в Моздок на генеральскую тусовку. Так что мы даже перед солдатами не выступали. По объективным, конечно, причинам. Я ведь не один. У меня большой коллектив, оборудование, которое в полевых условиях просто некуда подключить. А что касается медали, то я не за боевые действия ее получил, а за то, что песни мои, что называется, поддерживают дух наших ребят на войне.

Пожалуй, впервые я почувствовал запах войны в Афгане. Это было в восемьдесят четвертом. Прилетел в Кабул вместе с ансамблем «Лейся, песня!». Представляешь, мирные люди, музыканты. Первый концерт в центральном военном госпитале Кабула. Израненные мальчишки... Кто без ноги, кто без руки. Нет, мы, конечно, знали, что в Афганистане идет война, гибнут люди. Но смотреть новости по телевизору – это одно, а видеть это, быть рядом с войной – совсем другое дело. Здесь даже выстрелы звучали совсем по-другому.
Нам выделили охрану, а мне даже вручили самый настоящий «кольт» – давая тем самым понять, что война рядом. Везде. В автобусе, когда приходилось ложиться на пол, чтобы не попасть под огонь; на улице, когда их полицейский направлял тебе в лоб автоматный ствол и ты не знал, выстрелит он тебе в башку или передумает; в госпиталях; даже в гостинице, где горничная непременно соберет рассыпанные патроны и аккуратно расставит их на столе, как если бы это были медяки.
Но самое сильное впечатление от той войны – это люди. Они там – совсем другие.
На войне, как нигде, проявляются дружба, чувство локтя, товарищество – все самые лучшие и, конечно же, самые худшие качества человека. Некоторым по складу их характера, наверное, просто не хватает адреналина... Им просто нравится воевать. Я видел таких ребят в Афгане. У них в глазах какой-то дьявольский огонь.


– Я слышал про одного такого. Он приезжал со своими ребятами в кишлак. Снимал с танка ДШК и расстреливал всех подчистую. Женщин, детей, стариков...
– Ну, я там тоже наслушался всяких историй... Понятно, что не все в Афгане было так красиво и чисто, как об этом писали в газетах. Но, с другой стороны, когда ты послушаешь то, что рассказывают солдаты, становится ясно, почему все происходило именно так. Им приходилось убивать стариков, сжигать деревни, потому что оттуда палили. Потому что еще вчера переодетый в женщину «дух» из этой деревни убил твоего лучшего друга.


– Знаешь, вспоминая свое детство, я только сейчас понимаю, как все мы были тогда счастливы. С тех пор остались какие-то совершенно позабытые сегодня чувства, запахи, видения. Бараки. Голубятни в каждом дворе. «Духовушки». Наши дворовые пацаны. Драки с Марьиной рощей. «Авиационка». В начале шестидесятых Останкино было совсем другим... Недавно заехал туда и просто не узнал. Ничего от моего детства не осталось. Даже тополя спилили...
– Действительно, тогда все дружили дворами. Родители знали друг друга. Отцы выходили во двор сыграть в домино. Повсюду голубятни и чрезвычайно дружеская атмосфера. Я практически всю свою жизнь прожил в Лыткарино. Это в двадцати пяти километрах от Москвы по Новорязанскому шоссе. Стоит этот городок на берегу Москвы-реки. Местные жители работают на стекольном заводе. Рядом, в двух километрах – Тураево. Там есть научно-исследовательский авиационный институт. Еще Мячиково рядом. А там – спортивный аэродром и торпедовская тренировочная база. Мы с ребятами ездили туда смотреть, как играют Стрельцов, Воронин.

Все местные мальчишки выросли на реке. На том ее берегу были колхозные поля. И мы подряжались в этом колхозе собирать морковь, кукурузу, капусту... А по выходным – тогда это было очень модно – продукты в корзинку и всей семьей на лодочную станцию. На весь день. Купаться, загорать, на лодке кататься.
Я с родителями и сестрой жил на первом этаже самой обычной хрущевки. И, что странно, в ту пору наша крохотная квартира не казалась мне маленькой. Все каким-то образом в ней умещались. И даже гостям места хватало.
Сейчас в Лыткарино все не так, как прежде. Все засрано. Берег Москвы-реки в свалку превратился. Да и сам город в жутком состоянии. Его как будто «убили». Все сломано, вырвано, вонючие подъезды исписаны какой-то гадостью. Так что о Лыткарине я теперь даже не вспоминаю. И ностальгии город у меня не вызывает.

 

– А чем занимались твои родители? Как и все, на стекольном заводе работали?
– Нет. Отец работал водителем. У него был сначала «ГАЗ 51». Он возил на нем кислород, ацетилен в баллонах. Потом его перевели на «ГАЗ 52», а еще позднее – на «ГАЗ 53». Всю жизнь этим и занимался, никогда не переходил на самосвал. Тридцать лет проработал и вышел на пенсию. Мама сидела дома. Но поскольку она у меня по образованию портниха – шила на дому, а в городе у нее была своя клиентура. Представляешь, она выросла в очень большой семье. Кроме нее было еще двенадцать братьев и сестер.


– Строгая мама?
– Строгая. Как, впрочем, и бабушка, которая жила в Быково. Она умерла в семидесятом году. В то время я учился в пятом классе... Почему-то очень хорошо запомнил, что в ту ночь, когда мне сказали о том, что умерла бабушка, я дочитывал последние страницы «Трех мушкетеров». Книжка закончилась, все уехали, и я плакал и никак не мог понять отчего: то ли оттого, что бабушка умерла, то ли оттого, что книжка кончилась.

    

– Родители по-прежнему в Лыткарино?
– Они там уже не живут. Пару лет назад мама переехала поближе ко мне. Я купил квартиру для нее и сестры. Общаемся по мере возможности, тем более, что теперь живем рядом. Хорошо они устроились. После хрущевки – вообще сказка.

    

– Отец не с ними?
– С отцом мама развелась. У него другая семья. Но я его не осуждаю, тем более, что сам второй раз женат. А вот сестра не замужем. Растит свою дочь Машку, живет вместе с мамой. Это, конечно, и для меня удобно. Потому что мама – человек не молодой. Ей уже за семьдесят.

 

– А друзья детства? Что с ними стало?
– В Лыткарино уже никого не осталось. Все друзья, с которыми я со школы дружил, оттуда давно уехали. Живут в Москве. Один стал художником, другой – главным инженером завода «Москвич», еще один приятель работает на телевидении... Недавно встретил одноклассницу в магазине «Перекресток» – работает там администратором. А у кого-то из однокашников уже внуки...

А многих уже и нет. Сашка Заболотский – мой одноклассник, хороший парень – погиб. Сбило машиной. Нелепо!

 

– Мои отношения с музыкой начались с соседнего подъезда. Там жил Женька Додолев. Так вот Женька сменял на мою классную духовушку четыре фотографии «Битлз», переснятые в двадцатый раз из немецкого журнала «Штерн». Потом появился магнитофон «Яуза», а еще позже – гибкие сорокопятки с «Yesterday» и «Yellow Submarine».
– Нет, моя приставка называлась по-другому – «Нота». По тем временам самая дешевая. Но, знаешь, нам повезло, мы не только увеличивали плохо снятые фотографии, но еще и кино смотрели. Я видел первый художественный фильм про «битлов», еще черно-белый. Назывался он «Вечер трудного дня». И мы посмотрели его на большом экране в «Иллюзионе» аж в семьдесят третьем.


– Ничего себе! Я что-то не помню, чтобы он шел на экранах. Или это был закрытый показ?
– Все дело в том, что мама моего друга Валеры работала директором «Иллюзиона». Был праздничный день, очередная годовщина революции. О том, что будут показывать этот фильм, практически никто не знал. Так что никакого столпотворения. Ленту потихонечку привезли из Госфильмофонда и после торжественного заседания объявили, что сейчас всем покажут фильм с участием вокально-инструментального ансамбля «Битлз». Помню, что переводил фильм Григорий Либергауз. Тот самый, который вел по радио передачу «Запишите на ваш магнитофон».

Фильм закончился очень поздно, это был последний сеанс. Так что мы, конечно же, опоздали на автобус в Лыткарино... Стоял холодный ноябрь. А мы с покойным Сашкой Заболотским чесали под дождем из Москвы в Лыткарино пешком и не чувствовали ни холода, ни усталости. Это такой кайф! Мы просто сошли с ума от увиденного. Тогда это все и началось.
Валерка играл, а мы с Заболотским пели. И, знаешь, стало очень лихо получаться. Чуть позже родился ансамбль «Лыткари». Мы стали играть на танцах.

    

– Примерно в то же время ты и женился?
– Ну, женился-то я позднее, в семьдесят седьмом. С моей будущей женой жили в одном дворе. На танцы ходили. Гуляли вместе. Это так раньше называлось – «гулять». И как только ей исполнилось 18 лет, мы сразу подали заявление в ЗАГС. Поженились в сентябре, а уже через год, в ноябре, родился Пашка. Сначала пришлось жить у нас с родителями. Затем у нее. Позднее сняли комнату в старом двухэтажном доме, который строили пленные немцы. Без горячей воды, без нормальных удобств... Прожили вместе пятнадцать лет, а потом разошлись.


– Объяснение с первой женой по поводу развода было тяжелым? Ты боялся, оттягивал то время, когда придется сказать всю правду о твоих отношениях с Наташей?
– На самом деле развестись очень трудно. Тяжело, но обстоятельства сложились таким образом, что я решился и сказал. Случилось это не дома, а в гостинице «Россия», где мне на период новогодних концертов сняли номер, чтобы не тратить время на дорогу. Там я и жил вместе с Наташей. Ну а люди у нас, сам знаешь, добрые. Кто-то из служащих гостиницы позвонил мне домой и все доложил. Начался кипеж, приехала жена с требованиями объяснений. Так что пришлось объясниться и там же на месте расставить все точки над «i».

    

– А как расставались? Слезы, скандалы, суд? Или мирно договорились?
– Нельзя сказать, что это произошло спокойно... Безусловно, слезы были... На самом деле развод – всегда трагедия. Но я уже с собой ничего не мог поделать. Существуют, конечно, такие понятия, как привычка, привязанность... Но ведь и без любви жить трудно. Практически невозможно... То есть, конечно, реально, но тоскливо. А с Натальей мы впервые увиделись на гастролях. Она работала в другом коллективе художником по костюмам. Так что, как и мама, она у меня швея, специалист по дамской верхней одежде. Хотя на самом деле она умеет делать все. У меня дома стоят «Оверлоки» какие-то, швейные машинки. А недавно она начала вязать оконные рамы. Она такие рамы сделала! Сама! И как удается со всем справляться? Ведь квартира-то у нас большая, а обходимся без прислуги. Ну я тоже, конечно, не валяюсь на диване с газетой. Если надо пропылесосить, пожалуйста!


– И стираешь сам?
– У нас стиральная машинка.


– И гладишь?
– Наталья, как профессионал, говорит, что за слово «гладить» в их училище ставили двойку. Надо говорить «отутюжить». Нет, утюжит она сама.


– Это чистой воды фрейдизм. Тебе не кажется, что ты просто нашел женщину, очень похожую на маму? Наверное, в первом браке отношения свекрови и невестки были натянутыми?
– У мамы и с первой моей женой были хорошие отношения. У нее такой подход: «Коля, главное, чтобы тебе нравилась. Это твоя жизнь. Это человек, с которым ты живешь. Если ты ее любишь, значит, и я ее люблю».


– Твоя первая жена больше не вышла замуж?
– Нет. Хотя кто-то у нее есть.


– Расскажи о старшем сыне Павле. Как вообще складывались ваши отношения? Понятно, что сейчас он уже взрослый парень, а когда ты ушел, он ведь был подростком. Самое тяжелое время. Ты с ним, уже повзрослевшим, говорил о разводе?

– Для Павла наш развод, конечно, был сильным ударом, чего уж там говорить... Для него это был серьезный стресс. Но я себя за это не упрекал... У меня тоже жизнь одна-единственная.
Сейчас сын уже взрослый – Паше будет двадцать пять и, думаю, он должен меня понять.
Работает и учится в Гуманитарном университете. Ему в этом возрасте нежданно понравилось учиться. Была ведь раньше возможность в ГИТИС поступить, он бы сейчас уже диплом писал, но не было тяги... А так мы созваниваемся, общаемся. Я ему помогаю. Деньгами, конечно, тоже. Но он может рассчитывать не только на это, а просто позвонить, пообщаться, поделиться. Все равно я его учил и учу, что он должен в первую очередь рассчитывать на свои собственные силы. Нельзя все время просить о помощи – это развращает. Где-то я помогу, а дальше сам.


– У меня, к сожалению, только один сын. Скажи, рождение второго ребенка уже в зрелом возрасте – это, наверное, совсем другие ощущения?
– Когда родился Паша, я был совсем молодой, ничего не понимал. Рос он практически без меня, так как я все время разъезжал. А гастроли длительные тогда были – по две недели, по месяцу. Со вторым все по-другому. Когда родился Коля, мне было уже тридцать восемь. И именно тогда я впервые испытал совершенно особые чувства к ребенку. Ведь теперь-то живешь мозгами, а не сплошными эмоциями.


– Кризис среднего возраста ты уже пережил? У меня, знаешь, были чудовищные депрессии. Казалось, что ничего не могу, ничего не хочу, ничего уже не сделаю. У тебя такое было?
– Конечно, было. Была депрессия, особенно когда сидел без работы. Лежал на диване и мучился: что дальше, как дальше, то или не то я делаю в жизни... Шоу-бизнеса еще не существовало. Так, какие-то маленькие ростки, первые кооперативные концерты... Потом появился ансамбль «Любэ» и тут уже стало не до кризиса среднего возраста. Надо было просто пахать. Скоро вот уже почти пятнадцать лет, как я безвылазно на гастролях.

    

– А что тогда спасало от депрессий? Водочка?
– У нас с юности было принято выпивать. Напивалась вся страна. Практически каждый день. Я не исключение. Потом появилась сдерживающая сила – Наталья. Приходится считаться с этим. Я понял, что нужно держать себя в руках, хотя мне и нравится алкогольный кайф... Выпить, поболтать, расслабиться. После бесконечных дел хочется оттянуться. А вот к наркотикам я абсолютно равнодушен.

Видишь ли, люди творческих профессий склонны к этому делу, к алкоголизму и ко всем «сопутствующим товарам». Увы, ничего с этим поделать нельзя.
А пить сейчас уже как-то и не модно. Столько хороших спортивных клубов открылось, там можно оттягиваться.


– Я часто думаю о судьбе нашего с тобой поколения. Она, надо сказать, не самая завидная. Наши родители называют себя детьми войны, а по нам она прокатилась аж два раза. Наши с тобой современники рядовыми погибали в Афганистане, а дослужившись до полковников и майоров, гибли на Кавказе. Причем если у наших отцов и дедов в тех войнах была святая цель – победа, то войны, в которых погибают наши одногодки, совершенно бессмысленны. В Афгане их вели политики, в Чечне – коммерсанты. Да и те, кто не воевал, оказались в буквальном смысле растерзаны. Росли в одно время. Состоялись – в другое. С иными приоритетами, ценностями, целями. Не потому ли мы – частично выбитые войной, частично спившиеся – превратились в такое говно?..

– Знаешь, смена общественно-экономической формации – это прежде всего жуткий излом в душе того поколения, которому пришлось в этот момент жить. Наше поколение, те, кто чуточку старше, – мы выросли в другом измерении. И вдруг всем надо переделываться и подстраиваться. Кто-то смог, а для кого-то задача оказалось невыполнимой. Последние до сих пор не устроены. Конечно же, встает вопрос, за что воевали тогда, а сейчас... Сейчас вроде уже и ни за что. И знаешь, я для себя сделал вывод: единственное, наверное, за что надо стоять насмерть, – это собственная семья.


– Ты как представляешь свою старость? Когда тебе будет шестьдесят, семьдесят? Что будешь делать? Наверное, поливать редиску на даче и возиться с внуками?
– Каждый возраст по-своему хорош, поэтому старики 60 лет получают истинное удовольствие, поливая редиску... Буду ли я продолжать играть? Не знаю. Пока не задумываюсь над тем, что буду делать, когда мне стукнет семьдесят. Но я старости не боюсь, просто все должно идти своим чередом.


– Я как-то присутствовал на похоронах одного рок-музыканта. Молодой парень. Лежит в гробу в черных очках, в черной кожаной косухе, волосы до плеч, руки лежат на груди, а под руками – виниловый диск «Black Sabath». Меня это вначале шокировало, но потом я подумал, что это, во всяком случае, честно. А ты, Коля, когда-нибудь представлял свои похороны?

– Извини, не хочу на эту тему говорить. Я лучше анекдот расскажу. Попадает музыкант в ад. Идет по коридору. Слева жарят кого-то, справа – варят. Идет дальше, саксофон к себе прижимает. Смотрит: впереди – сцена. Сел туда. Играет. Час играет, два, пять. Спрашивает соседа: «Старик, а когда перекур?» «Никогда», – отвечает сосед.